1984-й в отдельно взятом селе — Театр Суббота
Версия для слабовидящих
КУПИТЬ БИЛЕТ

1984-й в отдельно взятом селе

Вечерний Петербург. -2013. -3- 22 авг. -149 (24941)
Фёдор Дубшан

 

24 и 25 августа в театре “Суббота” пройдёт премьера спектакля “Село Степанчиково и его обитатели” по повести Фёдора Достоевского. Корреспондент “Вечернего Петербурга” побывал на одной из последних репетиций спектакля.

Вернись, Фома!

Театр “Суббота” теперь располагается на улице Звенигородской в доме 30 — а вообще он существует с 1969 года, начавшись, как молодёжная экспериментальная студия, — и за это время сменил много адресов. И, кроме того, поучаствовал в карьере многих театральных звёзд — таких, как Константин Хабенский, Семён Спивак, Анжелика Неволина или композитор Геннадий Гладков.
Инсценировка “Села Степанчикова” принадлежит перу заслуженного советского драматурга Николая Эрдмана, одного из сценаристов “Весёлых ребят” и “Волги-Волги”.
А режиссёр спектакля — Андрей Корионов, который периодически поднимает среди театралов одобрительный гул — “Драконом” Шварца в Театре Ленсовета или матерно-гротесковой антиутопией «Лето, которого мы не видели вовсе» в «Приюте комедианта».
В “Селе Степанчикове” мата (вроде бы) нету, как нет и дракона. Зато есть разговор о власти и, пожалуй, тоже присутствует антиутопия — иначе и не назовёшь историю о “русском Тартюфе” Фоме Фомиче Опискине, который превращает село Степанчиково в смесь теократии с цирком, подчиняя своей воле и барина, доброго полковника Ростанева, и его возлюбленную Настеньку, и всех прочих.
Кстати, почти все персонажи наряжены в костюмы приблизительно XIX века — но диких, вырвиглазных цветов, как не всяких клоунов наряжают.
Цирковое чувство усиливают красные тумбы-сиденья, расставленные по сцене, и шкаф на колёсиках, с которым герои Достоевского (или уже Корионова?) деловито возятся: таскают его с места на место, запрыгивают в него, распахивают дверцы.
На заднем фоне добродушно и безмятежно маячат деревья и мишки с картины Шишкина “Утро в сосновом лесу”. Мишки тоже уже как будто приручённые, цирковые.
Дрессировщиком здесь, конечно, Фома Фомич. Актёр Владимир Шабельников, остротой черт и определённой измученностью взора как будто несколько похожий на Хабенского, начинает как будто несколько неуверенно, словно на несмазанных осях едет. Постепенно он расходится и вводит себя будто в транс, как уголовник — в блатную истерику, только вместо фени из него сыплются “невинность”, “необузданные страсти”, “добродетель” и “Господь”… Что творится с подопечными его паяцами, то есть насельниками Степанчикова, тоже передать трудно: по мановению его руки они визжат, рыдают: “Фома, вернись, Фома!” и, в общем, больше похожи на сектантов харизматического толка в каком-нибудь американском захолустье.
Кто-то запевает нарочито фальшиво современное: “Осенью в дождливый серый день Пробежал по городу олень…” Все подхватывают.

Из темноты за антиутопией следит пока ещё единственный зритель и тоже в своём роде дрессировщик — режиссёр Андрей Корионов. Во время перерыва в репетиции я подхожу к нему.

 

Нам так проще жить

— Вы ведь уже работали с театром “Суббота”?

— “Чайку Джонатан Ливингстон” я здесь ставил сразу после окончания СПбГАТИ, в 2008-м. После этого был большой перерыв — и вот сейчас я вернулся в “Субботу”.

— И давно идут репетиции?

— Мы начали в конце прошлого сезона, весной. В общей сложности получилось три месяца.

— А почему именно “Село Степанчиково”?

— Я давно собирался его поставить — ещё не зная, что это получится сделать именно в “Субботе”.
Вообще я не то чтобы много ставлю, скажем, про любовь… Меня привлекают социальные вопросы. Нет, любовь тоже — но и она всё-таки в контексте социальном. И “Село Степанчиково” — вполне логичное продолжение всего, что я делаю.

— Вы можете объяснить, кто здесь у вас Фома Опискин, что это за тип? Тиран?

— Он прежде всего идеолог того, что происходит в Степанчикове. Носитель идей и создатель вот этого мира, в котором живут почти все остальные персонажи.

— Можно сказать, что, как и в “Драконе” Шварца, которого вы ставили в театре Ленсовета, — тут вы продолжаете исследовать проблематику власти?

— Наверняка тут этого избежать не удастся. Но Дракон был уставший идеолог, искавший себе преемника. А Фома Опискин — свеж и полон сил. Лишаясь поддержки Фомы Фомича — все остальные теряют и свой жизненный стержень…

— Вообще, по-вашему, это естественное для людей состояние — быть зависимыми от чужой воли, чужих идей?

— Для нашей страны это вопрос самый актуальный. И, видимо, да, русскому обществу нужен авторитарный руководитель. Нам же так проще жить — есть кого хвалить и есть кого ругать, на кого можно свалить свою беспомощность.
Россия, мне кажется, пока и не имела опыта жизни в демократии. Даже то, что сейчас у нас — это ведь перемена искусственная. Что же, раз — и все перестроились, теперь у нас демократия? Ну сколько ей лет — двадцать? Для истории это не период.
Нет, конечно, у нас сознание совсем не демократическое.

— Вы верите в то, что есть некий “русский дух”, которому это недемократическое сознание в целом свойственно?

— Конечно, есть русский менталитет, есть особые свои идеи, живущие в уме у русских людей.
Тут ещё, и это один из центральных моментов в пьесе, очень важен момент прощения. Мы способны прощать и терпеть всё, что угодно. И это необязательно прекрасное качество. Сейчас же про нас в Прибалтике, в Польше про нас, русских, очень плохо говорят. А мы же про них плохо не говорим. Нет такого: “Ах вы, негодяи, мы вам всё построили — а вы ушли от нас?”

— Тут не могу согласиться с вами. Именно так вот и говорят многие. Без образа врага мы никуда… Но это другая половинка сознания, а первая — именно, как вы сказали, вот это всепрощение.

 

У нас тут перепостмодернизм

— Скажите, а яркие, клоунские практически костюмы — это тоже ваша идея? Вон кто-то в рыжем парике…

— Мы пока ещё в процессе работы над костюмами. Я этот парик сегодня впервые увидел вместе с вами. Его в конечном варианте может не оказаться. Но в целом эта пестрота задумана нами. Мы с художником Марией Смирновой-Несвицкой хотим противопоставить красно-чёрные костюмы — картине Шишкина, этому классическому пониманию природы, естественности. Хотя на сцене промелькнут и современные люди, современные вещи — например, сегодняшняя армейская шинель с российским флагом на рукаве.
Но в основном люди в Степанчикове — неестественны. Их загоняют в искусственную среду. По сути, идёт социальный эксперимент, который Фома Фомич проводит… Главное, что он отрицает эту природу, отрицает Бога.

— Поэтому вместо иконы полковнику с Настенькой поднесли поцеловать хохломской поднос?

— Это случайно получилось, но, кстати, вышло интересно.

— Вы говорите — “Опискин отрицает Бога”, при том, что сам бесконечно о нём говорит.

— Это же ему нужно для того, чтоб манипулировать полковником Ростаневым.

— Выходит, полковник с Фомой в этом сходятся: один берёт на себя роль пророка, другой готов ему в этом верить…

— Разница в том, что полковник не понимает, что такое идеология. Он не отделяет себя от неё. Ему дали идеологию — он в ней и живёт. А Фома Фомич действует не только рефлекторно, он понимает, что делает.

— То есть пьеса получилась ещё и о политическом пиаре… Андрей, для вас важна злободневность, актуальность? Или вам интересней то, что называют “вечными” вопросами? Спрашиваю потому, что “Степанчиково” кажется свежим откликом на события буквально последних месяцев и недель.

— Смотря что такое злободневность. Если вот сейчас кого-нибудь уволили — меня не интересует такая злободневность, я об этом спектакль ставить не буду. Новости я уже давно не смотрел. Не могу сказать, что меня из недавних событий что-то особенно зацепило.
Но с другой стороны, я же всё равно нахожусь в этом времени. Очень важно, что возникают совпадения — и прямые, и непрямые, — с тем, какие процессы идут сейчас. Без этого, мне кажется, вообще бессмысленно работать в театре. Такое случается с любым режиссёром — он ищет свою причастность ко времени.

— Вы смотрели другие постановки “Степанчикова” по сценарию Эрдмана?

— Да, я пересмотрел старый мхатовский спектакль, ещё — постановку Моссовета, где Фому Фомича играет Сергей Юрский. И кино, где Фому играет Лев Дуров. В Петербурге в Театре Комедии “Степанчиково” ставил Вадим Голиков и, не так давно — Виктор Крамер в Балтдоме.

— Эти впечатления не мешают делать свой спектакль?

— Как оказалось, нет. Я сначала подумал, что не буду их смотреть. А потом всё-таки изучил — мне в какой-то момент показалось это важным. Мы же живём во время постмодернизма — или, как сейчас говорят, перепостмодернизма. Мне показалось важным опираться на то, уже сделано. Иметь в виду, что Фома Фомич уже прошёл какие-то стадии до моего спектакля.

— То, что Достоевский начинал писать “Степанчиково”, как пьесу — это как-то помогает в работе?

— Да. Там большие монологи, очень подробные диалоги, и структура легко ложится на сцену. В сущности, там же от начала до конца очень точно воспроизведён “Тартюф”.

— Достоевский вам интересен? Вы могли бы что-то ещё поставить по его книгам?

— Да. Я чувствую, что сейчас как раз где-то рядом с ним нахожусь. В “Степанчикове” много что откликается из того, что я перечитывал — например, “Бесы” помогли в работе.
Он вообще очень современен. Я и сам такого не ожидал. А когда начал работать — оказалось много совпадений между нашим и его временем. Скажем, денежные отношения стали очень похожими. В Советском союзе они ведь были совсем другие, и приходилось у Достоевского искать какие-то совсем иные темы.

— А о ком вы думаете ещё?

— О Чехове. Раньше я просто думал о нём, как о данности. Сейчас он внутри меня очень конкретизировался. Стали появляться сцены. Я понял, как браться за него руками