Интервью с Андреем Гульневым — Театр Суббота
Версия для слабовидящих
КУПИТЬ БИЛЕТ

Интервью с Андреем Гульневым

Газета «Просцениум» № 12-13 (70-71) июль 2009

Санкт-Петербургский государственный театр «Суббота» весной 2009 года отмечает свое 40-летие. Перед открытием праздничного 40-го сезона театр на своей сцене провел фестиваль «Весна на Звенигородской улице», победителями которого стали артисты «Субботы» Евгения Гришина, Марина Конюшко, Артем Бордовский, Владимир Шабельников и Андрей Гульнев.

Сегодня публикуем интервью с Андреем Гульневым. Беседу ведет театровед Анна Ушакова.

 

Расскажите, Андрей, как Вы пришли в профессию?

Мой старший брат занимался в театральной студии в Лодейном поле; всё время приходил оттуда возбуждённый, рассказывал, как там интересно, весело. Мне было лет четырнадцать, может даже меньше. Я просил взять меня с собой, он отвечал, что я ещё маленький. А я всё продолжал просить. Наконец, он привёл меня на одну из «ёлок», сначала в качестве зрителя. Потом я стал играть в новогодней сказке маленького зайчонка.

Когда я окончил школу, брат как раз окончил Петербургскую академию театрального искусства, курс В.В.Норенко. Я, естественно, всё время ездил к нему на показы. Вопросов, куда я пойду после школы, не было. И я поехал поступать в Москву. Но во всех столичных вузах провалился и вернулся в Питер. Приехал и думаю: «Какого мастера первым встречу, к тому и пойду». Это был 1999 год – набирали Пази, Фильштинский и Тростянецкий – можно было к любому поступать.

Иду по Моховой, и навстречу мне – Геннадий Рафаилович Тростянецкий. До отъезда в Москву я проходил у него собеседование, и меня пропустили на первый тур. А тут уже третий, всем дали задание. Придя в институт, я увидел огромное количество людей, которые что-то репетируют, ставят. Но у меня программа была отточена, потому что в Москве я во все театральные институты поступал, кроме ВГИКа. Мне разрешили показаться после всех. Был вечер, комиссия уже устала, и они стали «прикалываться» – просили показать, как артистка балета выходит на поклон; таракана… Я показал всё, как мог, вышел оттуда весь мокрый, и прошёл на третий тур. В итоге, когда зачитывали фамилии абитуриентов, переходящих в студентов, я услышал свою.

 

И Вы поступили к Тростянецкому…

Важно, к какому мастеру попадёшь, потому что он и будет строить твоё отношение к профессии и твоё ощущение её. Геннадий Рафаилович одновременно набрал режиссёров и актёров. Первые два года он нас не разделял. Мы смотрели на работы сокурсников, с чем-то соглашались, с чем-то нет, но у каждого режиссёра появились четыре-пять актёров, с которыми он и работал.

Тростянецкий всегда давал нам свободу, никогда не настаивал на материале для постановок. Мы ставили прозу Владимира Пелевина, «Братьев Карамазовых». К нашему курсу всегда трудно было попасть на зачёт – мы вызывали необычайный интерес у окружающих, потому что всё время что-то «мутили». Это была не классическая школа, а эксперименты.

Я счастлив, что попал на курс к Геннадию Рафаиловичу, он мне очень много дал в плане профессии. Само его существование и есть театр. Он мог просто ходить по аудитории, и, жестикулируя, рассказывать истории из жизни – а мы сидели, раскрыв рты, девочки плакали! У него нет случайных жестов. Чёткий, отточенный, но не заученный жест – и сразу возникает небытовое существование. Студенты-однокурсники были тоже замечательные, и преподаватели очень сильные — Юрий Николаевич Бутусов, Валерий Николаевич Галендеев.

Но меня отчислили с последнего курса. Мы начали репетировать дипломный спектакль «Свои собаки грызутся – чужая не приставай», я должен был играть Устрашимова, а мой однокурсник Ваня Стебунов – Бальзаминова. Шли репетиция за репетицией, Геннадий Рафаилович только смеялся и говорил мне: «Закрепить»! Я перестал понимать, что происходит, и перестал приходить на репетиции. Оставалось три месяца до окончания…

 

Хотелось понимания?

Спектакль может получиться только в одном случае: когда ты веришь человеку, с которым репетируешь. Можно спорить, но в целом ты должен понимать, что из этого что-то выйдет наверняка. Здесь всё играет роль: и материал, и режиссёр, и актёрский состав.

Но диплом-то получать надо было.

На курсе Владимира Васильевича Норенко я сыграл Степана в дипломной «Женитьбе». И выясняется, что мне не могут дать диплом, потому что не сдана русская литература. Родителям не сообщил, а пошёл работать в ресторан к другу барменом, потому что деньги нужны были. И мне звонят однокурсники с учебного театра, которые получили дипломы, счастливые, а я в японском кимоно большие чёрные пакеты с мусором выношу и понимаю, что из-за своей глупости всегда оказываюсь не там, где должен быть. Можно сказать, что шёл поезд, и я выпал, но выпал не на какую-то станцию, а в канаву.

 

А как Вы попали в «Субботу»?

К счастью, я избежал системы приёма в театр, когда нужно что-то показывать перед всей труппой. В «Субботу» я пришёл сразу на репетицию «Трёх товарищей», в театр «на Литейном» – на «Любовь и смерть Зинаиды Райх». Очень не хочется снова себя чувствовать абитуриентом, которому нужно читать басни.

Режиссёры у Тростянецкого учились на год больше, чем мы, и на последнем курсе они занимались постановкой дипломных спектаклей в театрах. Пётр Смирнов взял меня в свою работу в театре «на Литейном». Мы уже сделали черновой прогон, с тем, чтобы после лета его выпускать на сцену. Но что-то не сложилось. Стали искать другой театр для дипломного спектакля, и оказались в «Субботе». Когда мы пришли туда знакомиться, Юрий Александрович читал очередную версию «Митиной любви», стояла лампа, вокруг сидели семь человек – кто на чём. Темнота, везде капает вода, лежат остатки старого реквизита. Первое впечатление – заговорщики читают Бунина в инсценировке Несвицкого.

Здесь Петру разрешили поставить дипломный спектакль.

 

Диплом-то всё-таки получили?

Прошёл год. Я – к Владиславу Борисовичу Пази, у которого был выпускной курс. Он мне дал задание сделать психологический монолог известного человека.

 

Что-то в роде моноспектакля?

Очень коротенький моноспектакль, максимум, минут на десять. Мы же у Геннадия Рафаиловича на монологах «собаку съели»! Его открытие – как «присвоить» монолог. Артист начинает рассказывать свою личную историю, а потом переходит к монологу, благодаря чему подача становится человеческой. Эти две истории могут быть связаны эмоционально. Самое важное – замаскировать переход между ними.

Я выбрал образ Евгения Леонова, составил монолог на основе его писем, и всю роль в голове продумал. В «Субботе» подобрал костюм. И когда пришёл на курс, первый же человек, которого я встретил, спросил: «Уж не Леонова ли ты будешь нам показывать»? При том, что я никому ничего не рассказывал. И я бы не сказал, что на него похож. Просто я его образ в голове держал.

Получилось, как по Михаилу Чехову, когда ты сначала всю роль увидел; придумал, как встанешь, пройдёшь, кувыркнёшься – а потом просто вышел и сыграл. Мне даже репетировать не надо было.

Я получил диплом. После чего пришёл в кабинет к Владиславу Борисовичу Пази и спросил, можно ли мне остаться у него в театре. А он выпускал курс, который хотел включить в свою труппу, и ответил, что незачем мне сидеть без ролей. На сегодняшний день я в «Субботе» и театре «На Литейном».

 

Есть ли у Вас любимые роли?

Никогда не понимал этого вопроса. Моя главная задача как артиста – быть органичным, внятным и убедительным, и уже режиссёр должен что-то в этом увидеть, обсудить, что получилось, а что – нет. Мне для того, чтобы сыграть военного, не нужно служить в армии. Я исполню все так, что ни у кого даже не возникнет вопросов. Но сам про себя я не могу сказать, что делаю что-то большое. Я к себе очень критично отношусь. По сути, я играю одно и то же.

 

Почему Вы говорите, что играете одно и то же?

Конечно, я играю тут одно, там – другое. Но я не считаю, что должен перевоплощаться. Я понимаю, про что играю, только тогда, когда сам это прочувствовал. Есть материал, и на его основе я транслирую свои эмоции, чувства. Для этого мне не нужно прихрамывать, грим наносить. По большому счёту, я играю себя.

Я не могу сидеть и учить текст. Мне надо, чтобы он укладывался на репетиции. На репетиции я вычленяю мысль – что там происходит, и говорю её своими словами, а потом текст уже сам в нужную ячейку встаёт. Потому что всё понятно – и не нужно учить. А от обратного я не могу. Я когда просто читаю, понимаю, что ничего не понимаю.

 

Вы чувствуете, когда зал откликается?

Конечно, я чувствую, когда зал идёт за моей мыслью. Это всё проверяется в монологах. Даже не проверяется, а достигается. Артист живёт такими мгновениями. Почему столько людей с ума сходят по театру? Профессия сложная, денег не платят. И не нужны деньги. Этого не поймёшь, пока не попробуешь. Я не могу без театра. Не могу тупо приходить на работу в 9 утра и просто делать ходы, которые будут мне приносить деньги. Тогда я буду не на своём месте.

В «Субботе» меня привлекает то, что это камерный театр, который даёт возможность непосредственно поговорить со зрителем, поделиться сокровенным. Для меня это очень важно. Например, в «Трёх товарищах» я специально играю такую любовь, про которую многие думают, что так не бывает. Не факт, что она мне нужна в жизни, потому что это очень сложно. Но здесь и сейчас я могу вам сыграть историю про любовь, какой мне хотелось бы, чтобы она была. И завтра утром мне не нужно с этим просыпаться, не нужно с этим жить.

 

В чём для Вас смысл актёрской профессии?

Бывает, происходит событие, я реагирую на него, и только потом – собирая обстоятельства, анализируя – понимаю, что живу необдуманно. То есть, многие поступки совершаю инстинктивно. В профессии это хорошо, в жизни – не очень, потому что люди не всегда понимают, что происходит. На мой взгляд, театр даёт уникальную возможность расслабиться и что-то понять, выйти после спектакля другим человеком. Во всяком случае, задуматься.

 

Вы считаете, что театр может изменить человека?

Конечно. Предназначение театра – дать зрителю испытать те эмоции, которых нет в его повседневной жизни, посмотреть на то, как ещё может быть – не только так, как он живёт. Этот процесс обогащает человека как личность. Почему мы и едем путешествовать в другие страны?

Спектакль – это же таинство. А артисты – обычные люди. Пусть лучше зрители думают, что только что увиденное – что-то сложное, недосягаемое.

 

Можете составить портрет артиста театра «Суббота»?

Я не могу описать портрет артиста «Субботы», потому что все очень разные. Безусловно, артистов «Субботы» объединяет Юрий Александрович Смирнов-Несвицкий. Мы можем ругаться, я могу уходить, приходить, но априори я этого человека очень уважаю. А когда я туда только пришёл, мы с Максом Крупским вдвоём вертели фонари из проволоки, придумывали, как сделать так, чтобы пол был чистым – поливали его шлангом водой из батареи. Мне кажется, что эту стадию в своей жизни должен пройти любой человек. Теперь я понимаю, чем был этот театр для субботовцев, когда он только появился, что это за энергия – когда ты сам строишь свой театр, где всё твоё, где тебе всё известно. Точно так же «Лицедеи» строили «Чаплин-клуб». И «Суббота» стала потихонечку оживать после перерыва, связанного с переездом, всё чаще стали подтягиваться старые субботовцы. Для них театр давно стал частью жизни. Раньше я не понимал – как это «часть жизни»? А так и есть. Они приходят туда, поют песни, которые пели тридцать лет назад этим же клубом, встают под театральные гимны.