ИСКУССТВО РАССТАВАТЬСЯ — Театр Суббота
Версия для слабовидящих
КУПИТЬ БИЛЕТ

ИСКУССТВО РАССТАВАТЬСЯ

ИСКУССТВО РАССТАВАТЬСЯ
Петербургский театральный журнал. 28 октября 2017
Татьяна Джурова

«Офелия боится воды». Ю. Тупикина.
Театр «Суббота».
Режиссер Андрей Сидельников, художник Анвар Гумаров.

Как-то незаметно получилось, что современная пьеса, так решительно шагнувшая в начале 2010-х на петербургскую сцену, так же решительно с нее исчезла. Это очень странная ситуация. Потому что во все времена драматургия выполняет санитарную функцию, функцию первой и скорой помощи. Тексты эти не шагнут в вечность, они предназначены для того, чтобы быть услышанными здесь и сейчас. Это своего рода мгновенная терапия. Зритель, проходящий через узнавание — языка, речи, поведенческих моделей, ситуаций и перипетий, — сбрасывает социальное напряжение, обнаруживает, что он не один в своих бедах и проблемах, и что проблемы эти — вещь, достойная «высокого искусства».

Год назад «Офелия» прозвучала на «Первой читке» в рамках володинского фестиваля «Пять вечеров». Там ее услышал Андрей Сидельников и поставил в «Субботе».

«Офелия боится воды», как аттестует ее сама автор, «пьеса о разводе». По жанру — комедия с мелодраматическими оттенками. Действие происходит в обычной современной семье, той самой, которая «несчастна по-своему». Хотя, в общем-то, все типично. Это семья на грани распада: 40-летний муж-хирург Георгий в перманентном кризисе среднего возраста пялится в планшет и давно перестал замечать жену; жена Лия почти открыто бегает к любовнику и заложила ради спасения фирмы (которую, по-видимому, возглавляет тот самый любовник) свою квартиру. Подросток-сын ревниво наблюдает за всем этим. А комедийный тон задает бабушка Гера — филолог на пенсии и в старческой деменции, — от которой родня прячет любые серьезные книги, чтоб не вызвать у старушки кризисных состояний, во время которых та начинает цитировать Шекспира, воображать себя Гертрудой и проецировать на домочадцев прочие роли трагедии — называя сына Гамлетом, а невестку Офелией… Есть еще сестра Лии, по совместительству психотерапевт, но по преимуществу резонер, формулирующий медицинские проблемы героев.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Васильев.

Как бодрая комедия и начинается спектакль. Семейные перипетии заострены и решаются Сидельниковым без сантиментов. Энергичный темпоритм задает режиссер, а тон — актриса Анастасия Резункова, в чьем исполнении бабушка Гера вовсе не расслабленная старушка, в молитвенном экстазе припадающая к портрету переводчика Лозинского и доверчиво внимающая уверениям родственников, что Даниэла Стил — последнее слово современной литературы. Эта энергичная дама за 50, видимо, из тех педагогов, которые не бывают «бывшими», теперь продолжает «учительствовать» в семье. Похоже, раньше она держала в узде весь дом, да и сейчас распоряжается всеми резко и энергично. Естественно, что недуг Геры в таком ракурсе приобретает гротесковые краски. Впрочем, Резункова играет так, что, возможно, это и не недуг, а средство избежать контактов с надоевшей родней.

Все внутрисемейные нюансы, за вычетом шекспировских, в спектакле узнаваемы.

Вот Лия, как на иголках, сбегает с собственного дня рождения, оставив семью один на один с пластиковыми контейнерами с едой из рабочей столовки. Вот Георгий, получив, наконец, доступ к алкоголю, быстренько «накидывается». Внук Иван выцыганивает у бабушки «сотку» на сигареты, она дает, но зорко поглядывает, как бы тот не обнаружил, где ее «нычка». И в конце концов внук вручает-таки бабуле вожделенный том Шекспира, и та, удовлетворенная, вооружившись бархатной скатертью и ножницами, отправляется сооружать себе наряд, достойный королевы.

В. Шабельников (Георгий), Д. Шиханова (Лия).
Фото — В. Васильев.

У Ивана, так естественно сыгранного Владиславом Демьяненко, который, конечно, давно не школьник, органика и психология подростка: он наблюдает отношения изолгавшихся родителей с максималистской непримиримостью, и он по-настоящему честен, какими бывают в пьесах Тупикиной только старики и совсем молодые люди; одним уже нечего терять, а другие достаточно не искушены, чтобы сложить свою жизнь по-другому. Отношения же взрослых — фарс. Лия прокрадывается в спальню после ночного свидания, надеясь проскользнуть незамеченной, и воровато прячет засос на шее. Пьяненький Георгий встречает супругу в ее нижнем белье и совершает свой каминг-аут в режиме клоунады. Владимир Шабельников — умный и тонкий актер, и в пьесе ему маловато материала, для того чтобы ситуативно, а не в монологах раскрыть психологию мужчины, который на все давно уже забил, а бессилие этого персонажа «называется» в сцене с дамой-психотерапевтом, на чьем плече он рыдает после ухода жены.

Действенное, меняющее ситуацию начало в пьесах Тупикиной и многих других ее современников, — женщина. Об этом стоит задуматься особо. Собственно, в русской драматургии это так еще со времен Островского. Но у этой действенности, конечно, есть своя изнанка — так, например, в пьесе Андрея Иванова «Сучилища» и многих других она синоним разрушительности.

Интонационный перелом в спектакле происходит с «каминг-аута» бабушки Геры, когда выясняется, что Лозинский на стене — вовсе не Лозинский, а возлюбленный Геры, с которым она когда-то не решилась связать свою жизнь, предпочтя надежного и скучного мужа-хирурга. И что Георгий, возможно, не сын своего отца. После этого течение действия замедляется, распадаясь на серию исповедальных монологов, где особенно хорош сомнамбулический Лии — Дарьи Шихановой, в котором она грезит о неком «внутреннем море». Ведь здесь вода, которой так боится 35-летняя Лия, — не только дежурная реминисценция Шекспира, а страх поступка, страх отпустить себя и сделать не то, что должно, а то, что присуще твоей природе, женской стихии. Эта проекция внутреннего дисбаланса вовне выражена в спектакле детскими наивными средствами — как объективация «моря внутри», как инсценирование побега к нему. Шум прибоя звучит из ракушки, какая хранится на комоде почти у любой семьи. Морская соль — из парфюмерного флакона для ванн. Морская синь — гуашь, которой Лия разрисовывает вертикальные панели из стекла.

Д.  Шиханова (Лия), В. Демьяненко (Иван).
Фото — В. Васильев.

В финале Лия действительно уходит из семьи. Уходит, поняв, что однажды смерть обрубит все возможности.

Этому поступку предшествует величественный уход бабушки — в бумажной короне, сооруженной из писем любимого человека, в торжественно тянущейся за ней мантии из столовой скатерти, с торжественным подъемом ковра — убогий символ семейного уюта торжественно перекрывает сцену, словно занавес в последнем акте трагедии об отдельно взятой непрожитой жизни, полной сожалений…

Лия тоже уходит, сказав Георгию: «А теперь давай поговорим». И это — в традиции европейской драмы, той самой, где еще ибсеновская Нора, прежде чем порвать узы, обращалась к Хельмеру: «Нам надо с тобой поговорить».

Пьеса Тупикиной декларативна, она игнорирует тонкости, но несет артикулированную позицию; оспаривает то, как это обычно у нас бывает. Мы не умеем расставаться «по уму»: потому что и его жаль, и самой страшно, и «все-таки родные люди», и освященная, в том числе великой русской литературой, традиция нести свой семейный крест, даже если он давно сгнил.