Воскресенье начинается в «Субботе» — Театр Суббота
Версия для слабовидящих
КУПИТЬ БИЛЕТ

Воскресенье начинается в «Субботе»

Фрагмент книги Анатолия Силина «Потому, что не могут не выйти…». М.: «Советская Россия», 1978. С. 84-86

 В гардеробе, на лестнице, в маленьком фойе и изредка в «белом» зале Ленинградского Дома художественной самодеятельности в последнее воскресенье каждого месяца вы можете встретиться с молодежным экспериментальным театром-клубом «Суббота». В репертуаре: «Театральные страницы» (театры разных эпох глазами молодых зрителей), «Молодежная вечеринка» (воспроизведение современных форм общения молодежи в часы досуга), «Театрализованный круг» (развлекательная программа для молодежи), «Любовь Яровая» (молодежное представление по мотивам повести К. Тренева), «Старая Верона» (клубный спектакль по мотивам «Ромео и Джульетты»)… Я не берусь назвать ни одно из этих произведений спектаклем. Да и сами «субботовцы» постоянно придумывают иные видовые и жанровые определения, например, «посиделки» или «игровая программа». Главное — это возможность работы на неприспособленной маленькой площадке (гостиная, лестница, фойе) в тесном контакте со зрителями.
В программке написано: «Перед и после представлений «Суббота» знакомится со своими зрителями, показывает интермедии и маски, устраивает танцы, проводит обсуждение спектакля, разговаривает с гостями о жизни».
Вы поднимаетесь по мраморной лестнице, увешанной и залепленной афишами, стихотворными лозунгами и приветствиями, и попадаете в небольшое фойе. На подоконниках и подзеркальниках разложены самодельные альбомы, обтянутые мешковиной, с любительскими фотографиями и наивными надписями. В альбомах — вся жизнь и все спектакли «Субботы».
В углу сидит группа длинноволосых ребят и поет под гитару все, что хочется — от прекрасных песен Окуджавы до собственных опусов. Поют с удовольствием, как в подворотне. Кстати, любимый (и программный) спектакль «субботовцев» так и называется «Окна, улицы, подворотни». Это документальный рассказ о судьбах трех девушек из театра-клуба «Суббота». В программке сказано: «В спектаклях «Субботы» исполнители играют самих себя под собственными именами». И действительно, в перечне действующих лиц указано, что Галю Романовскую играет Г. Романовская, Машу Смирнову — М. Смирнова, а Нину Савкину — Н. Савкина. Кроме того, есть еще «маски «Субботы». В разных спектаклях это «Человек-Запрет», «Автобус-Икарус», «Плакальщица», «Собака» и др. «Собака» ходит в импортных сапожках и брючках, хвоста у нее нет, а есть очень милое девичье личико, на шее — обрывок веревки, и говорит она человечьим языком. «Я волнуюсь, я не могу выразить словами, я — собака»,— говорит она. И хорошие люди ее понимают, а плохие гонят, чтоб не скулила под дверью.
Впрочем, спектакль еще не начался, и пока что мы погружаемся в атмосферу не то школьного вечера, не то дома пионеров тридцатых годов. У стены стоит ширма, сшитая из разноцветных лоскутков. На ней фотографии актеров и огромными буквами надпись: «Как мы талантливы, как мы красивы!» Толстенной веревкой выложен неправильной формы круг на полу, внутри на маленьком коврике — автомобильный руль, детское ведерко, старый зонтик и тому подобный непритязательный реквизит. Зрители сидят с трех сторон от веревки, актеры — с четвертой. Каждый из них входит в круг и рассказывает, что он делал и как жил в тот или иной день недели. Остальные подыгрывают. Представление так и называется: «Театрализованный круг». Нечто вроде игровой разминки и для актеров, и для зрителей перед основными спектаклями. А их в один вечер бывает два-три.
В программе написано: «Дорогие гости! Вы попадаете на молодежную вечеринку нашего клуба «Суббота». Здесь мы танцуем, поем н играем на гитаре, дурачимся и показываем свой домашний театр. Когда мы танцуем, поем и играем — это значит, что мы танцуем, поем и играем. Когда мы дурачимся, это значит…» Это значит именно то, что значит. «Дурачиться» — самое точное определение того, что вы увидите в маленьком фойе. Вот «Собака» подходит к солидному мужчине с портфелем, сидящему в первом ряду.
Скажите, пожалуйста, «Ах!» — застенчиво просит «Собаки». Вся труппа с напряженным вниманием следит за экспериментом…
Ах, — подозрительно, явно ожидая подвоха, и потому безо всяких интонаций говорит мужчина.
Боже, какой восторг овладевает всеми! Как прекрасно, как выразительно, как удивительно талантливо сказал свое слово этот гениальный человек. Все хохочут от радости и хлопают друг друга по плечу. «Собака» просто пляшет от счастья, высунув язык и показывая всем большой палец. «Вот ото да! А?» — написано на ее лице. И зрители тоже от души веселятся над этой невинной забавой. Но вот зал замер — «Собака» снова подошла к тому же мужчине.
— А теперь скажите, пожалуйста, «Ух!..» — уже смелее, с предвкушением еще большего удовольствия просит она,
— Ух! — бодро рявкает польщенный мужчина…
Мда-а… Повисает неловкая пауза. Все, потупив голову, отворачиваются и расходятся. «Собака» разводит руками… «Что ж делать… не вышло… не каждый же раз…» — как бы говорит она. Зрители просто заливаются хохотом, растерянное лицо «гения». Впрочем, через секунду он и сам уже смеется, поняв, что его «разыграли». Вот на таких шуточках и штучках и построен весь спектакль.
В «воскресенье» актеры играют с публикой в перетягивание каната, очень беспокоясь, чтобы хитрые зрители не привязали свой конец каната к колонне или к двери.
— «Понедельник — день тяжелый. Пропускаем»,— объявляют они.
— «Вторник — день театра».
Все присутствующие голосуют, кто какой театр больше любит. Актеры, конечно, больше всего любят «Субботу». «Суббота» — это… Ах!» — непререкаемо утверждают они.
В среду актеры приглашают зрителей вместе потанцевать.
«Четверг — банный день (единственный нерепетиционный день в «Субботе») Пропускаем!»
В пятницу кто-то зажигает спичку и предлагает зрителям передавать ее из рук в руки. В чьих руках спичка погасла (от неловкости или просто догорела), тому отвечать на вопросы актеров. Зрители стремятся как можно скорее и избавиться от этой «палочки-застукалочки», актеры с искренним интересом следят, кого же она «застукает»…
А в субботу в «Субботе» выступает ее художественный руководитель кандидат искусствоведения Ю. Смирнов-Несвицкий. Он говорит, что экспериментальному театру-клубу уже восемь лет. Что суть эксперимента — в попытке создать «театр общения», театр свободного самовыявления ребят, театр в полном смысле слова самодеятельный, поскольку все — от сценария и песен до декораций и костюмов — они делают сами, как хотят и как умеют, и по-настоящему любительский, поскольку в «Субботе» собралось около 100 подростков, которые любят театр больше всего на свете. Сейчас они, по мнению Смнрнова-Несвицкого, находятся где-то на грани между искусством и жизнью, то есть в стадии театрализованной игры…

Актеры вручают зрителям на память разрисованные бумажные стаканчики с памятными надписями, торжественно поднимают флаг «Субботы» с намалеванной на нем смешной рожицей, оповещают о новых почетных членах театра-клуба и дают им отхлебнуть шампанского из… «тазика Дон-Кихота». После этого все зрители берут в руки толстый канат, и «субботовцы» ведут их «на веревочке» в зал на основное представление…

В этом неожиданном зрелище есть много действительно талантливого, но есть тенденции, которые настораживают.

Если дурачатся совсем еще дети, — это всегда непосредственно, трогательно и подкупает зрителя. Но когда вполне взрослые девицы начинают им подыгрывать, — это выглядит фальшиво. «Детская» наивность перерастает у них в инфантилизм, в сантимент, природное, обаяние — в кокетство, в спекуляцию этим обаянием. Неподготовленность к импровизации приводит к тому, что ребята и недоигрывают в общении с залом, теряются, робеют, если зритель реагирует непривычно, не так, как было запрограммировано. Особенно ярко все достоинства и недостатки видны на основном спектакле «Субботы» (я смотрел «Любовь Яровую»).

Актеры, общаясь с публикой (не от своего лица, как в «Театрализованном круге», а от лица образа, в который они не то играют, не то все же пытаются иногда перевоплотиться), в то же время этой самой публики панически боятся. Вот «красные» накалывают на грудь зрителям первого ряда кумачовые банты, а «белые» их затем сдирают. Ну и «подыграл» кто-то из сочувствующих зрителей, врезал «белому гаду» по рукам (в буквальном смысле) — не смей лапать пролетарскую эмблему. Бедный парнишка перепуганно шарахнулся от чересчур «вовлеченного» зрителя, да так и просидел весь остаток эпизода в дальнем углу сцены, бледный от страха.

Рядом с этой детской «игрой в бантики» в спектакле есть и очень интересные режиссерские предложения из арсенала средств «взрослого» театра. Например, в прологе, в параде героев, ведущий объявляет: «Комиссар Кошкин!» Пауза. Никто не откликается. «А где же Кошкин?» — спрашивает он, и общий хор всех актеров «Субботы» отвечает ему: «А мы и есть Кошкин!»

Хорошо?.. По-моему, очень. Только из другого спектакля. Поставленного по иным законам. А есть и совсем сложные, образные мизансцены, не всякому взрослому зрителю доступные. Встала на защиту революции Люба Яровая, и за ее спиной поднялось на красных штыках алое полотнище и легло мантией ей на плечи. А в сцене предательства Михаила то же полотнище обернулось к Яровой своей черней изнанкой и укрыло плащом ее горе…

«Субботовцы» играли спектакли в клубах и на заводах, показывали представления на БАМе и на танцплощадках области. По этому последнему адресу обычно вывозится «Театрализованный круг», и актеры именуют такой выезд «укрощением танцплощадки». Пожалуй, это самое серьезное испытание на выживаемость, какое только возможно придумать. И «Суббота» выдерживает это испытание с честью.