Юлия Каландаришвили: «Типичный для меня значит – скучный» — Театр Суббота
Версия для слабовидящих
КУПИТЬ БИЛЕТ

Юлия Каландаришвили: «Типичный для меня значит – скучный»

Владимир Кантор. Журнал «Петербургский театрал», февраль-март 2020. С. 26-27

За последние два года она поставила чуть ли не десяток спектаклей по современной литературе для детей и подростков. «Цацики идет в школу» Мони Нильсон-Брэнстрем, «Я – кулак, я – А-Н-Н-А» Марты Райцес и «Манолито Очкарик» Эльвиры Линдо, «Воин» Марии Огневой и другие. Два года подряд ее спектакли приглашают на «Золотую маску» в Москву. Недавно в Петербурге состоялась премьера-продолжение истории о Цацики – «Цацики и его семья» в театре «Суббота». И вот уже на весенних каникулах можно будет увидеть еще одну постановку режиссера – «Дневник кота-убийцы» по книге Энн Файн. На фестивале «Маленький сложный человек» в БТК ее представит Севастопольский ТЮЗ.

Большинство твоих спектаклей для детей и подростков. Ты всегда думала о том, что будешь заниматься театром для детей?

Все самое прекрасное в моей жизни случается спонтанно. Закончив школу, будучи очень плохой школьницей, еле-еле получившей аттестат, я пошла работать в школу. И сразу из школьницы превратилась в педагога. Совершенно это не планировала. Но потом, проанализировав свой жизненный путь, поняла, что именно к этому и шла. Или, к примеру, я выросла в семье глухих родителей. Никогда я не думала, что буду заниматься этой темой, но так вышло, что стала заниматься с глухими детьми. Это получилось случайно, но жизнь к этому вела. То же и с театром для детей. Я любила клоунаду, много работала с детьми, но я никогда это не использовала в процессе учебы в Театральной академии. Абсолютно случайно я стала работать над «Цацики идет в школу», и стало очевидно, что я могу и хочу этим заниматься. Не только потому что у меня это получается, а потому что я понимаю, зачем я это делаю.

И зачем же?

Я вижу, как что-то замыкается. Я ищу язык, на котором могу рассказать о важных для меня вещах, и могу видеть, как это откликается в других людях. А когда это откликается в детях, не остается сомнения, что это действительно важно. В театре для детей я учусь ясности.

Из того, что ты сделала, какая работа самая дорогая?

А ты кого любишь больше? Маму или папу? Я ставлю как правило то, что мне хочется, но иногда мне предлагают материал для постановки, и если тема оказывается близка мне, то я это делаю.

То есть все по любви?

А как еще жить?

Можно страдать.

А из-за любви разве не страдаешь? Любовь — это тоже бывает страдание. Еще какое!

То есть пусть не обольщаются те, кто думает, что спектакль о Цацики про любовь?

Про любовь, но не про одуванчики и розовые цветочки. Любовь имеет очень много разных проявлений, и чтобы их воплощать, ты должен быть очень сильным.

Что дает новая литература для детей?

Дело в языке. Современная детская литература отличается откровенностью. Я не могу сказать, что сказки Андерсена менее честные, чем повести Мони Нильсон. Но Андерсен шифрует, создает образы. Это иной способ общения, и очень редко интерпретаторы вскрывают, что он за этим прячет. В результате получается картинка на все времена для неких обобщенных детей. А современная детская литература общается на знакомом и доступном нам языке, она более резкая. Что касается подростковой литературы и диалога с подростками, мне кажется, что необходима резкость и острота, им необходим именно такой диалог. Они и напрашиваются на него, и сами так его ведут. Мы не играем в прятки. Мне всегда хотелось, чтобы со мной говорили прямо и проговаривали те вещи, которые меня волнуют. Когда таким образом разговариваешь с подростком, он вступает в диалог, начинает больше тебе доверять. А момент доверия друг к другу в театре самый ценный. Важный вопрос, что такое метафора. В Красноярске я поставила пьесу «Я кулак. Я — А-Н-Н-А» Марты Райцес историю глухой девочки. Ее не слышат, и она не слышит — это не только частная проблема героини, это тотальная проблема подростков.

Должен ли театр приходить в школу или все-таки дети и подростки должны приходить в театр?

Все, что приводит человека к восприятию искусства, хорошо. Другое дело, что спектакли в детских садах и школах требует совершенно другого подхода.

Какого?

Минималистичного. Я – фанат школы Этьена Декру – учителя Марселя Марсо и Жана-Луи Барро, который начал развивать школу французской пантомимы в XX веке. Ему принадлежит лозунг «голый человек на голой сцене». Он был абсолютным максималистом, изобрел школу, где актеру требовалось тридцать лет, чтобы овладеть мастерством. Он писал о том, что театр стал гостевым домом, его заполонили другие искусства. Основная его мысль была простой – театр может существовать без всего, кроме актера. И он решил все это расчистить: убрать музыку, живопись, литературу из театра. Процесс возвращения всех этих элементов был поэтапно расписан на тридцать лет. Постепенно у актера должны были появляться возможности использования звука, потом цвета и так далее. Так вот актер, играя вне сцены, должен в идеале обладать техникой Декру, чтобы своей игрой заменять все отсутствующие составляющие большого спектакля.

Есть мнение, что режиссеру нужен опыт. Откуда ты черпаешь этот опыт?

Я не одна. У меня есть драматург с его опытом, есть актеры с их опытом. Даже если бы у меня в жизни произошла только одна ситуация, о которой я могла бы кому-то рассказать, эту ситуацию можно рассказывать с совершенно разных сторон: с точки зрения моего отношения к смерти, к любви, к смыслам. И каждый раз она открывалась бы по-новому. (С иронией.) Все-таки я уже 27 лет прожила, и за это время накопилось такое количество, что я не успею про все рассказать, потому что я

очень подробно и внимательно отношусь к тому, что со мной происходит.

Почему я взялась за вторую часть Цацики? Е[е потому что это продолжение первой истории. Во второй раз я яснее и четче понимала, о чем хочу рассказать. Тема встречи с отцом, с которым Цацики знакомится только в восемь лет, для меня почти автобиографична.

То есть главное – не игра, не шутки?

Для меня и в первом спектакле «Цацики идет в школу» это не было главным. А в «Цацики и его семья» главное для меня история отца и ребенка.

Актуальная тема для многих людей и семей.

У ребенка есть идеальное представление об отце. Даже если у него нет отца, он себе представляет, каким он должен быть. И кажется, если найдешь своего отца, все в жизни встанет на место. Но так ни разу не происходит. Цацики знал о своем папе только, что он ловец каракатиц, и в его представлении создался такой «мифический» образ. Он ждал с ним встречи, а потом увидел, что тот абсолютно обычный живой человек, а не образ, и он может быть разным, слабым, может не знать, что делать, и даже плакать. И только потом осознал, что человек, который всегда был с ним рядом – сосед Йоран – для него в большей степени отец. Просто он не называл его этим словом. Эта история про роли в семье. Но это не рецепт счастья, ведь у каждого своя история, и мы показываем лишь один из вариантов.

Искусство формирует идеальную модель. Семья Цацики – сборище фриков. Не находишь?

Мой идеал человек как таковой со всеми его изъянами и недостатками. Он мне интересен в любом своем проявлении, а поскольку мы говорим еще и про театр для детей, понятие нормы не может быть нормальным. Очень важно говорить о том, что, если ты в чем-то на других не похож, у тебя что-то не так как у других, это тоже нормально. Люди проявляют себя по-разному. И все эти персонажи, несмотря на то, что они фрики, настроены на путь принятия других. Они ведут зрителей к жизни в любви, а эта любовь иногда бывает очень непростой. А вот типичный для меня значит скучный. Мы не узнаем себя через типичное, мы узнаем какую-то норму, которая к нам имеет мало отношения.